Волк
Я бродил по ночному парку, как делал это всегда, когда душа чего-то хотела, но не находила этого «нечто». Ночь сглаживала все неровности, зелень деревьев и травы превращалась во все оттенки серого, черного. Луны не было, парк был, тих, как и всегда, в это время суток. Люди ушли, ушли, что бы вернуться через шесть-семь часов, и продолжать оставлять на земле, тропинках, асфальтовых дорожках свои следы – пустые бутылки, пакетики из под чипсов, окурки. А пока парк принадлежал только мне, я был его смотритель и хозяин. Ночью он всегда мой. Выйдя на откос, который, скатываясь, упирается в одну из рек, омывающих этот город, я смотрел на огни ночного мегаполиса, которые с наступлением темноты, показывали, насколько широко раскинулись жилые и промышленные постройки человека. Смотрел на реку, которая, не смотря на постоянные потуги разумных, все еще оставалась великой и относительно чистой. Взгляд медленно скользил по воде, противоположному берегу.
Огонь, он так хорошо заметен в ночи. Кто же приручил этого непокорного зверя, языки которого никогда ласково не лизнут кормящую руку? Да еще на моей территории? Надо проверить, хотя спускаться в безлунную ночь, по узеньким и отвесным тропинкам, весьма сомнительное удовольствие. Тихо, совсем тихо, до костра не меньше двух километров. Спустился на половину, по-терял. Деревья загородили, что ли? Но ночь – это мое время, и она никогда меня не подводила. Тьма укажет на свет, рано или поздно. Река, вот она, передо мной, темная вода, черные волны. И тихо. Явно не молодежь, эти так тишину не берегут, им обязательно нужно, чтобы пол мира знало о том, что они: Сегодня! Здесь! Отдыхают! Может, случайная парочка романтиков? Не надо им мешать, но посмотреть интересно. Кто же? Бетонные плиты набережной, не-сколько уровней до-рожек, ниже, еще ниже, до воды можно дотронуться. Справа голоса, еще неясные, слова сливаются в отдельные разно окрашенные звуки. Подхожу ближе, две маленькие фигурки на берегу с… велосипедом?! Катаются, рисковое мероприятие, тем более что солнце мертвых не светит. Чуть правее от них – костер, чьи-то руки подбрасывают ветки, травинки, засохшие листья. Веду носом, разные запахи приносит ветер. Прежде всего - запах воды, большой и могучей реки, затем – дым, и в нем - мельчайшие частицы того, что горит в огне. И еще целое множество не распознанных: может так пахнут упавшие ветки, или еще не проснувшаяся трава, или, может быть, остывающие камни. И, конечно же, сам запах Ночи. Несколько шагов вперед, (как я люблю ощущать подушечками лап шершавую поверхность бетона), они поворачивают головы, увидели.
- Собака! – радостно кричит один из мальчишек, - Большая какая!
- Я не собака, - мысленно смеюсь про себя, - но что-то очень-очень похожее, внешне похожее… Второй мальчишка, видимо уже успевший из жизни понять, что не всякое неизвестное, (пусть и пушистое, как я), приносит радость, осторожно посматривает на меня и говорит:
- А вдруг цапнет? Вон она какая…
Я беззвучно улыбаюсь, и моя верхняя губа приподнимается, что очень напоминает оскал. Мало, что меня обозвали собакой, так еще и «она». Мальчишки, впечатленные размерами моих клыков, тихонько пятятся к огню. Смешные люди, они еще, когда бы-ли одеты в шкуры, наивно надеялись, что пламя отпугнет подобных мне. Но пляшущие языки мы любим ничуть не меньше двуногих, а может и больше. Только вот пользуемся ими очень редко.
- Ребя! Иди сюда! Здесь такая псина огромная! - Кричит один из маленьких не-вольных знакомцев. От костра и из темноты выныривают еще три фигурки. Один со-всем малыш, лет восемь-девять, не больше.
- Что они здесь делают, в такое время, - бездомные? Мысль проноситься, и отзывается болью, слишком много брошенных детей, слишком мало сочувствия и милосердия в мире.
Самый младший, чей доверчивый и восхищенный взгляд прилип ко мне, без колебаний начинает бочком, как краб, увидевший добычу, двигаться в моем направлении. Мой «свирепый» ос-кал он начисто игнорирует, и вот, через пару секунд его ручонки уже теребят мою шерсть, дергают за уши, и прогоняют волны чистой, ничем незамутненной, детской любви ко всему живому и лохматому, по моему телу. Моя «улыбка» становиться еще шире и напуганные старшие пацанята вопят:
- Вовчик, укусит, отойди!
Но мой маленький «экзекутор» и не думает отходить. Я ему нравлюсь. Убежденные в моей дружелюбности, постепенно, ночные мальчишки, один за одним, подходят ко мне. И вот начинается ритуал потрепывания, поглаживания и почесывания. Не скажу, что это не нравиться, не так уж часто меня этим балуют.
- Давай ты будешь моей собакой, - говорит мне младший, - я буду с тобой гулять. Как все просто в его мире. Представляю, как удивятся его старшие, если я вдруг додумаюсь прийти к ним в дом.
- Айда, удочки проверим, и донку, - говорит один из них, и насытившиеся мной мальчишки бегут к реке. Только Вовчик пытается тянуть меня за ухо, видимо, не же-лая расставаться. Я подчиняюсь, и покорно плетусь за ним к краю набережной. Происходит торжественное действо из-влечения из-под воды донки, которое заканчивается разочарованными глазами и легким матом. Как успешно они копируют взрослых, к со-жалению, многие начинают сожалеть о детстве, только выйдя из этой поры, а еще большая часть вообще не жалеет…
Настораживаюсь, еще очень далеко, слышаться чьи-то шаги. Ветер от меня, учу-ять не могу. Слегка напрягаюсь, добрых людей поздно ночью сложно встретить. В круг, очерченный костром, вступает парень, лет шестнадцати.
- Привет, вы че тут, рыбу, что ль ловите?
- Ага, не клюет только.
- А я вот заблудился, в болото какое-то вляпался, с утра по городу брожу.
Завязывается разговор, начинаются анекдоты, одна сигарета по кругу. Курят все, кроме Вовчика. Пришедший смотрит на меня, - Ваша? Классный пес.
- Неа, он сам пришел, бродячий наверно.
- Не кусается?
- Нет, мы гладили, он смирный.
Внутренне хмыкаю, ага, как же, смирный… Тем более, что добычи сегодня не было, но еще не время. Чувство голода слегка ощутимо, пару дней могу обойтись без еды, но сам процесс охоты и убийства, без этого гораздо сложнее. Хотя, как таковой, охоты не предвидеться, добыча рядом. Костер медленно затухает, люди начинают мерзнуть, кутаются в куртки.
- Надо за дровами, - один из мальчишек медленно встает и направляется в сторону деревьев. Остальные нехотя следуют за ним. Вовчик и я остаемся у костра, он упорно не хочет от меня ото-рваться. Похоже, прогулка на сегодня закончена, надо проследить, что бы с ними ничего не случилось, дети все-таки. Ложусь рядом с ребенком, голову на лапы, хвост вокруг туловища, глаза чуть прикрыты. Вовчик обнимает меня за шею, и устраивается сверху. Так даже теплее, маленькое тело почти не чувствуется на моей спине, как ковер из опавших листьев, не тяжелее.
Так тихо, но если вслушаться, тишина то же полна звуков. Мальчишек не слышно, потрескивают угли, бьются в оковах берега волны, шепчут свою вечную музыку листья, гудит на другом берегу ночной город. Сонное оцепенение потихоньку подкрадывается, тепло, идущее от углей, убаюкивает. Да и мирно посапывающий малыш только усиливает общее сонное состояние. Но вот возвращаются «дровосеки», с охапками валежника, и ночь снова наполняется человеческой речью. Уснувший на мне ребенок сонно потирает глаза.
- Может домой, а то время уже полчетвертого?
- А че тогда за дровами ходили?
- Ну, прогорят, и на остановку.
- Ага.
Опять идут проверять, не попалась ли рыба. Так как торжествующих воплей не слышно, де-лаю вывод, что пусто. Сухие ветки прогорают быстро, маленькие рыбаки уже расхватали свое не-хитрое снаряжение и начинают двигаться в сторону деревьев. Там тропинка, за ней – асфальтовая дорожка, за дорожкой – проспект.
- Пойдем со мной? – малыш останавливается и смотрит на меня. Я разворачиваюсь и ухожу в противоположную сторону, вдоль воды, к одному из мостов, которые сковывают бег реки. Через минуту оглядываюсь, ребята уже далеко, поднимаются на откос, Вовчик с ними, не отстает. Осматриваю облаченный в бетонную броню берег. Пусто. Небо бледнеет, как будто испугавшись наступления утра. Ухожу от реки, пора в парк, если повезет, удастся позавтракать. Хотя, в последнее время, кроме ежиков и кошек, что-то никто не попадался. Придется идти к закрытому озеру, там выбор больше, бывает, и кролики попадаются. Хотя, охрана там тоже есть. Собаки меня предпочитают не замечать, чувствуют, что опасно. А вот люди – это серьезнее, у них слишком хорошее оружие. Ну да ладно, не так то просто меня увидеть, если я этого не хочу.
До закрытой зоны я не успел, слишком светло, не стоит зря рисковать, кто по-том из меня пулю будет выковыривать? Завтра, решаю я, и двигаюсь в направлении своей норы.
Я медленно засыпаю, и мозг снова наполняется полуобразами-полувидениями, которые все чаще приходят ко мне. Я живу прошлым, потому что настоящее слишком однообразно и уныло. И это прошлое приходит ко мне перед сном и во сне.
«19.. год, я еще щенок, мать не помню, откуда появился – не знаю. Начало осени, такой холодной и недружелюбной, и самое страшное – голодной. Беспомощный, один на один с равно-душным миром, я тихонько умирал. Молча, гордость не позволила скулить и жаловаться на такую судьбу. Единственное, что себе разрешил – это выполз из при-дорожной канавы, и улегся на обо-чине. Почему-то тот осенний день видится очень ярко, я даже помню, на каких листьях лежал, – кленовых. Сначала почувствовал ауру счастья, которая летела впереди своего обладателя метров на десять. Потом появился и источник, мальчишка, лет четырнадцати.
Он шел по самому краю дороги,- вот здорово, - подумал я, - наступит, хоть мучиться от голода не буду. Но почему-то его радостный и рассеянный взгляд остановился на мне.
- Кутенок, ты чего один?
И сказал то, чего я никак не ожидал, - Собака, хочешь я буду твоей собакой?
- Хочу! – Если бы я мог, то крикнул бы, плевать, что я не пес, мне все равно, я хочу есть, хочу тепла, хочу дом!
Но вместо этого, когда он захотел меня поднять с земли, я попытался его укусить. (Все гордость, будь она неладна!)
- Ах ты, разбойник, - он нисколько не рассердился, - с характером!? Взять тебя к себе? - Он уже беседовал сам с собой, не думая, что я могу ответить.
- Пожалуй, против никто не будет, так что если у тебя нет хозяина, то пошли со мной.
- Нет у меня хозяина, и быть не может, и идти я тоже не могу, так что бери на руки.
Это я уже попытался передать ему, чтобы он понял.
( У нас довольно сложный кодекс поведения, который передается неизвестно каким образом, но я его уже знал, а по нему – если выбираешь друга, (никак не хозяина), то он должен быть в курсе, кого берет к себе в дом). Говорить мы не умеем, только мысли передавать, (кажется, это называют телепатией) но этого вполне хватает, и «засветиться» шансов почти нет. На тот момент я не знал, что чувствуют люди, когда мы пытаемся с ними общаться, но парень выглядел так, словно на голову ему упал мешок с песком. Глядя на его растерянную физиономию, впору было расхохотаться. Но меня хватило только на усмешку, которую частенько люди принимают за оскал. (То, что волчий и собачий род умеет смеяться, знают немногие).
- Я это «говорю», щенок, которого ты держишь на руках. Не урони от неожиданности.
Поздно, я уже лечу к земле. Предвкушаю удар, который выбьет из меня последнюю искорку жизни. У самой дороги мальчишка успевает подхватить меня. Что ж, - удовлетворенно думаю я, - реакция есть, сработаемся.
Он довольно быстро приходит в себя, но смотрит все еще с сомнением.
- У тебя есть имя?- Снова начинаю общение я.
- Ваня, а у тебя?
- Прям Иван-царевич и серый волк, - думаю про себя. Проблема в том, что он не царевич, а я еще малюсенький волчонок.
- Нет у меня имени, сам придумаешь, но со мной посоветуешься. И вообще, чего встал, я есть хочу.
Иногда я сам поражаюсь собственной наглости. Но, голод не тетка, за стол не по-садит.
- Откуда я все это знаю? Слова, поговорки, сказки? Я же живу только этот недолгий и не-приятный (в начале) день. На этот вопрос ответа нет, и видимо, в ближайшее время не предвидеться. Он гладит меня за ушами, и говорит:
- А с виду ты совсем, как маленький щенок, но тем лучше, лишних вопросов не будет.
И мы, (я на его руках), начинаем двигаться в сторону дома, теперь, надеюсь, и моего».
Предсонное состояние, которое еще подчиняется мне, заканчивается, я сплю. Видений нет, или я просто их не помню, когда просыпаюсь. Ночь медленно наступает, еще на голубом, по дневному светлом небе, появляются первые точки-звездочки. Из моего убежища их видно лучше, эффект колодца. Солнце, словно не наглядевшись, на эту сторону планеты, своими лучами пытается ухватиться за все, до чего может дотянуться.
Неторопливо набегают облака, и пресекают попытку звезды, задержаться еще на несколько лишних секунд. Они отрезают ручки-лучики, и, словно, лишившись какого-то связующего звена с поверхностью земли, Солнце, все быстрее падает за горизонт.
Мое время близко, скоро появиться и дуга месяца, а вместе с ним и глухая тоска и желание отправить к небесам свой изматывающий душу вой. Но, я очень редко потакаю своим желаниям, так как свобода состоит не в том, что я хочу и могу сделать и делаю, а в том, что я хочу и могу, но не совершаю. Да и не нужно пугать запоздавшие парочки, и хозяев, с их четвероногими питомца-ми. И я молчу. Лежу. Смотрю на гаснущее небо. Жду.
Он обещал прийти, и он всегда держит обещание. О том, что есть причины, которые сильнее его Слова, я предпочитаю не думать.
Темнота вокруг, мир снова, (уже в который?), раз становиться черно-белым. Я поднимаюсь, и медленно выхожу из своего убежища. Моя нора находиться посреди склона холма, и заметить ее снаружи, не зная о ее существовании, практически невозможно.
Что сегодня? Я уже который месяц брожу по этому маленькому островку природы в центре большого города, не имя никакой определенной цели. Он ушел, ушел давно, а я стал негласным смотрителем парка. Я мог рассказать, как несколько раз выволакивал за воротники слишком пьяных, для самостоятельного передвижения, людей к проспекту, как спас молоденькую девчонку от слишком «нежных» приставаний случайного знакомого, как вывел малыша к его слишком невнимательной мамаше, (она даже не за-метила, что ребеночек направлялся к открытому канализационному люку).
Но это все не важно, важен лишь Друг, Друг, который почему-то до сих пор не приходит. Я рожден, что бы служить, это для меня высшее удовольствие. Но я предан не абстрактному государству или обществу, нет, я верен одному человеку, и это – на всю жизнь. Для него я сделаю все, что могу, даже больше. И я знаю, что он сделает для меня то же самое.
Я тихо бреду, опустив голову, носом зарывшись в палую листву, если он приходил, то его запах должен остаться, хотя, он прекрасно знает, что я выхожу лишь с наступлением темноты, но мало ли, вдруг он не может прийти ночью? Ничего, как обычно. Я не расстраиваюсь, я умею ждать.
Слышу вдалеке перестук каблучков. Нервные, быстрые шаги. Воздух приносит за-пах духов, и еще чего-то, чем пахнут только женщины. Она ближе, смотрю на нее. Замечает меня, останавливается.
- Привет, - это она мне, - ты Волк?
- Не бойся, меня попросил твой друг прийти к тебе.
Я понимаю, что она не лжет, это правда, и понимаю, что она боится меня. Привычное чувство в мой адрес.
- Меня Рита зовут.
Я жду. Что дальше? Она открывает свою сумочку, достает ошейник, мой ошейник,
- Узнаешь?
Не мигая, смотрю на нее, думаю, что же случилось с Ним, если он решил рассказать обо мне?
Словно отвечая на мой вопрос, она говорит: «Он сейчас не может прийти, и…»
Начинает плакать, я видел такие слезы очень редко. Искренние, без притворства, без игры на публику и себя. Подхожу к ней вплотную, нюхаю ошейник, который она все еще держит в руке. Его запах. Сажусь, протягиваю ей лапу. Она смахивает слезы с лица, и осторожно подставляет ладонь к моим подушечкам, очень легко пожимает.
- Еще раз, я – Рита.
Важно киваю головой, слышу мол.
Общаться с ней не хочу, она принесла мне маленький кусочек прошлой жизни, но он меня совсем не радует. То, что ничего хорошего не услышу, понимаю на уровне инстинкта.
- Он очень серьезно болен, шансов почти нет, врачи говорят, что еще несколько дней, и … Она снова начинает плакать. Почти беззвучно, только слезы бегут по лицу, смазывая остатки косметики. Она любит его. Так можно плакать только о том, кто тебе дороже жизни.
Вот как. Он уходит. Не честно. Мы же обещали, что все время будем вместе. Но, Лунные Степи сильнее наших слов. Он будет ждать меня там. Сам не замечаю, как в груди рождается Песня плача. И понимаю, что уже последнюю неделю знал о том, что сказала мне эта девушка. Просто не хотел прислушиваться к тому, что не очень-то хочется слышать. Стискиваю челюсти, что бы вой не вырвался в ночь. Он справиться, и придет за мной. Он сильнее болезни.
- Он просил взять тебя, сказал, что ты все-все понимаешь, и еще, что если захочешь, то расскажешь мне то, что сочтешь нужным. Ты, правда, умеешь говорить?
Встречаемся глазами, она вздрагивает.
- Не надо так смотреть, мне страшно.
Опускаю веки.
- Ты разрешишь надеть на себя ошейник?
- А намордник не хочешь, - думаю про себя, но покорно подставляю шею.
- Я не очень далеко живу, ехать недолго, - как бы оправдываясь, говорит она. Я опять киваю. Встаю так, что бы ее рука легла на загривок.
- Ты хочешь, что бы я взяла тебя за ошейник? Снова киваю. Люди, почему-то чувствуют себя увереннее, когда видят, что меня держат.
- Одну секунду, только приведу себя в порядок. Достает платок, зеркальце.
Через минуту ее рука лежит у меня на шее, и мы начинаем двигаться в сторону ближайшей остановки. На встречу трое парней, лет по двадцать, изрядно пьяных.
Сближаемся. Обычно моего присутствия всегда хватает, что бы людей, с которыми я иду, обходили за пару-тройку метров, но, видимо, не сегодня.
-Девушка!
Рита вздрагивает, еще сильнее сжимает ошейник, но шаг не ускоряет, молодец.
- Девушка! А можно с вами познакомиться?!
- Нет. Мне некогда.
- А нам есть когда! Ржут своей собственной шутке. Перегораживают дорожку.
Понятно, худший из всех видов наглецов и хамов – пьяный. До них шагов пять, останавливаюсь. Рита смотрит на меня, дергаю шеей, отпусти мол. Она выпускает ошейник из руки. Смотрю на нее, «говорю» - стой на месте. Иду к желающим познакомиться.
Начинаю рычать. В голове крутиться только одна мысль: не убить.
- Псина! Иди отсюда, мы с твоей телкой побалуемся немного. Жрать она тебе позже даст. «Псина», «телка». Он - в больнице…
Прыжок. Грудь в грудь. Один из «шутников» падает на асфальт. Очень хочется схватить за горло, и выпустить вместе с кровью жизнь, но, довольствуюсь тем, что мои челюсти щелкают в опасной близости. Видимо, со стороны я выглядел жутко. По-тому что оставшиеся двое парней, как-то нечленораздельно пискнули и скрылись в не-известном направлении. Храбрость, которую дает алкоголь, быстро улетучилась.
Подхожу к Рите. Она непроизвольно отшагивает назад. Понимаю, что шерсть на загривке у меня все еще поднята, губы кривятся в кривом оскале. Успокаиваюсь. Трусь головой о ее руку. Все нормально, мол. Не трусь. Тебя не обижу.
Мы подходим к остановке, народу не много, да и понятно, поздно уже. Подъезжает автобус, я как образцовый пес поднимаюсь по ступенькам и прохожу в конец салона, сажусь, жду «хозяйку». Кондуктор, глядя на меня, говорит: - За него тоже надо платить, вон здоровущий какой. Рита молча отдает деньги. Я, с сознанием собственной важности, (еще бы, как человек, с билетом еду) запрыгиваю на сидение. Кондуктор тут же начинает голосить: - Уберите собаку с сиденья! Испачкает!
Я аккуратно беру у Риты из руки зубами билеты, спрыгиваю на пол и подхожу к билетеру. Встаю на задние лапы, моя голова оказывается одном уровне с его. Билеты, зажатые у меня в зубах, оказываются у него перед глазами. Даже без слов можно понять: я с билетом, могу ехать, где захочу. Видимо, красные бумажки, на фоне белых клыков, весьма впечатляющее зрелище. Контролер замолкает. Я возвращаюсь и запрыгиваю на сиденье. Оставшуюся дорогу едем молча. Очередная безликая остановка, каких множество в этом, (да и в любом другом городе). Хотя, если, присмотреться и принюхаться, то можно заметить присущие только этому месту детали. Вмятина на светофорном столбе, погасшие лапочки у рекламного щита, одинокое дерево, с корявым стволом…
Я пытаюсь внешними ощущениями перебить то, что чувствую. Но не особо получается. Как всегда, впрочем. Серая многоэтажка, не очень чистый подъезд, стальная дверь в квартиру. Ключ с глухим щелчком поворачивается.
- Проходи.
Рита пропускает меня вперед.
Я вхожу в прихожую и принюхиваюсь, здесь пахнет только девушкой. Живет одна. Это первое, что понимаю. Потом еще множество информации, которую может дать обоняние. На кухне не выброшенный пакет с мусором и не выключенная кофеварка, где-то в квартире сушиться свежевыстиранное белье, стоит на полочке неплотно закрытый флакончик с духами, и прочие запахи человеческого жилища…
Квартира двухкомнатная, не очень большая, обставлена достаточно хорошо, хозяйка явно не дворником работает. Потихоньку складывается портрет Риты, начинаю понимать, почему Он рассказал ей обо мне. Она не предаст, если любит – то на всю жизнь. И ее любовь не эгоистична, как чаще всего бывает, нет, она отдаст себя всю без остатка, тому, кто сумел завоевать ее сердце. И еще я чувствую ее силу. Чем больше у человека принципов, твердых взглядов на определенные вещи, внутренних устоев, тем он сильнее. А у нее они есть, я это знаю – откуда? Просто знаю, и все.
Прохожу в комнату, которая явно служит гостиной. Два мягких диванчика у стены, у противоположной – телевизор и стерео система, журнальный столик в центре. У стен – книжные полки. Подхожу к ним, читаю названия, (читать я научился у Него, Он часто читал). Очень много русской и зарубежной классики, но, прочих книг то же хватает. Целая полка занята различными кодексами, сборниками законодательства, монографиями. Так, профессию хозяйки квартиры определили.
Рита заходит в комнату, включает свет. Замечает меня у книг.
- Ты умеешь читать? - В голосе прямо пропорционально смешаны удивление и со-мнение. Склоняю голову в подтверждение. Она все еще недоверчиво смотрит на меня.
- В том, что ты все понимаешь, я уверена. Как на счет разговора? Хотелось бы услышать твой голос. Правда, мне показалось, что ты мне в парке сказал оставаться на месте…
- Не показалось.
Она вздрагивает. Мало кто сохранит невозмутимость, когда в голове раздается чужой голос. А если еще и знаешь, что это голос не человека…
- Как ты это делаешь? Ваня сказал мне, что ты умеешь говорить, но, я думала, что он шутит.
Молчу. Ответа на ее вопрос я не знаю, а, следовательно, и говорить не о чем.
Все еще подозрительно на меня смотрит, говорит: а у меня случаем не начальная стадия шизофрении, галлюцинации вроде к ней относятся? Говорящая собака – это…
Перебиваю ее: во-первых: я не собака, а во-вторых: ты возможно и сумасшедшая, но голос ты «слышишь» мой, если ты об этом.
Опускается передо мной на колени, я сажусь, наши глаза оказываются на одном уровне.
- Жуткий у тебя взгляд, - она пытается улыбнуться, но у нее это плохо получается.
Какой есть, думаю про себя,
- Да, спасибо, там в парке…
Тихонько рычу. Она опять вздрагивает.
- Тебе не нужно бояться меня. В парке я сделал только то, что должен. Завтра я пойду с тобой в больницу. А сейчас – спать.
- Но тебя не пропустят.
- Просто пойдешь впереди и будешь показывать дорогу, остальное – моя забота.
Ложусь. Закрываю глаза. Завтра я увижу Его. Чувствую робкие поглаживания по спине.
- Спокойной ночи.
Рита встает и уходит в спальню. Сон приходит быстро.
Солнце весьма назойливая звезда, особенно утром. Еще раз в этом убеждаюсь, когда солнечные лучи начинают разгонять мрак, и под веками уже не темно, а только слегка сумрачно. Приоткрываю глаза, около пяти часов. Встаю, прохожу в спальню к Рите, она спит, свернувшись калачиком. Кровать явно великовата для одного человека. Не очень уютно себя на такой чувствовать. Но, впрочем, для одиночки, вроде меня, вполне подойдет, можно и по-диагонали лечь. Стас-киваю с Риты зубами одеяло. Она еще больше сворачивается, как ежик, которого что-то раздражает, разве только что не пофыркивает. Опираюсь передними лапами на постель, лижу ее в лицо. Понимаю, что это несколько фамильярно, но время не ждет. Нужно готовиться к посещению больницы. Она недовольно гримасничает и поднимает веки.
Интересно наблюдать, как сонные глаза начинают приобретать осмысленное выражение.
- Сколько время? – первая и вполне законная фраза. Переводит взгляд с меня на настенные часы.
- Чем обязана столь раннему пробуждению?
Чувствую ее внутренне недовольство, ничего не отвечаю и начинаю перебирать лапами в направлении ванной.
- Постой, я первая! Соскакивает с постели и пытается обогнать меня на повороте в коридоре.
В ванную забегаем вместе, она очень меняется, когда начинает улыбаться. А в этот момент она именно улыбается. Лицо как - будто освещается изнутри, такой улыбке стоит позавидовать, открытая и ясная, как солнечный день. В этот же момент понимаю, что лучше быть ее другом, чем врагом. Она ничего не забудет, и ничего не простит. Ответить перед ней придется, даже если это будет последнее, что она сделает в жизни.
Запрыгиваю в ванную, требовательно смотрю на нее.
Она, продолжая улыбаться, спрашивает: - А не хочешь уступить даме первенство.
Отрицательно мотаю головой. Нет, мол, не хочу.
- Ну, тогда сам напросился! Она включает душ, и поток ледяной воды обрушивается на мою спину. Начинаю недовольно рычать, еще очень тихо, но так что бы было слышно. Рита смеется, - Что, неужели тебе бывает холодно? Вон, шуба, какая.
Не остается ничего другого, как отомстить. Рук, что бы выхватить у нее душ или включить более теплую воду у меня нет, так что…
Начинаю отряхиваться, так как это получается только у животных. Учитывая, что вода продолжает литься, эффект поразительный. Капли, вернее даже целые струйки воды разлетаются по всей ванной, и само собой, большая часть попадает на нее.
Честно, я думал, что меня уже ничто не может шокировать, но от ее визга меня на несколько секунд разбивает паралич, и лапы начинают трястись и подгибаться.
- Прекрати! - Ее голос приближается к ультразвуку.
- Первая начала, - показываю язык (насколько это возможно в моем положении), - может, все-таки помоешь меня, а то у меня как-то не очень это получается.
Как-то вдруг веселость исчезает, вспоминаем оба, куда должны сейчас пойти. Тоска накрывает с головой. Рита то же затихает, лед воды сменяется теплом. Через час мы оба готовы. Она смотрит на часы.
- Пора, пока там еще мало персонала и посетителей.
Молча иду к двери. Дорога до больницы, потом – унылое серое здание и запах, который накрывает еще на расстоянии десятков метров до стен. Подходим к прозрачным дверям, за стеклом неизменный часовой больницы, с бахилами наготове. Взгляд «стражницы» упирается в меня.
- С собаками нельзя! – голос напоминает сирену скорой помощи.
Рита беспомощно смотрит на меня, что делать, мол?
Смотрю на медсестру, она вздрагивает, внушаю, что нам надо пройти к такому-то больному, срочно, нас надо проводить. Она неторопливо встает, немного пошатываясь, говорит, что бы следовали за ней. Смотрю, на Риту, все, мол, нормально, небольшое внушение, не на всех действует, но в этот раз прошло. Идем по коридорам, ловим не-многие, по причине раннего времени, взгляды. Но, видя сопровождающую в халате, вопросов не задают. Чувствую, что Он здесь, и что по этой земле бродить ему осталось не так уж много. Бегу, опережая сестру. Толкаю неплотно за-крытую дверь, Он. Медленно подхожу к койке, носом утыкаюсь в его лежащую поверх одеяла руку. Поворачивает голову. Глаза загораются радостью.
- Волчонок – говорит очень тихо, почти шепчет. Переводит взгляд, - спасибо, Рита. Та только кивает и отворачивается к двери, плечи начинают беззвучно вздрагивать.
- Что ж, Волчонок, вот и свиделись, я же тебе обещал. Улыбается, устало, но счастливо.
- кажется, последний долг отдал… Молчит. Я тоже молчу, только неотрывно смотрю в Его постоянно закрывающиеся глаза. Ему очень тяжело, чувствую, что душа уже готова, ей трудно в этом теле. Плачу.
- Эй, Волчонок, ты что? Мы же увидимся в Лунных степях, как договаривались, просто я ухожу немного пораньше. Рита, она… Я только лижу его руку, мол, все знаю и понял, не беспокойся. Он хочет оттереть мне слезы, но сил нет даже на это. Только по чуть подрагивающим пальцам видно его желание. Подсовываю голову под его руку. Такое знакомое тепло ладони…
- Вам пора, а то будут неприятности. Он неловко улыбается, Рита подходит и целует его.
- Идите, последний раз видимся, не горюйте. Последний раз на этой земле. Берегите друг друга. Рит, ты не смотри, что он такой страшный, на самом деле очень нежный, вернее друга не найдешь. Прощайте. Глаза закрываются, Рита никак не может отойти от постели, я последний раз лижу Друга в щеку, знаю, что увижу через несколько дней черный я ящик, который опустят в землю, и все.
Чувствую, как его сердце успокоено останавливается…
Рука Риты на загривке, опустив головы, плетемся к выходу. Отойдя от больницы, понимаю, что параллельной цепочки следов на ночных тропинках больше не будет. Поднимаю голову к небу. Вой. Я плачу. Испуганно начинают гавкать в квартирах и дворах близлежащих домов псы. Мне все равно. Он ушел. Чувствую легкое поглаживание. Рита. Он просил, а я обещал. Замолкаю, смотрю в ее полные слез глаза. Она тоже знает, что Его уже нет. Смотрим, стоим. Момент, когда времени не чувствуешь, и не знаешь, сколько прошло - минута или год. Просто стоим, замкнутые в свои мысли и чувства. Этот мир уже никогда для меня не будет прежним, да и для нее тоже. На один цвет, вкус, запах, чувство в нем стало меньше. Налетает ветерок, с верхушки дерева срывается кленовый листок, кружиться, танцует, делает немыслимые пируэты, легко касается ее плеча и ложиться передо мной на асфальт.
- Пойдем, - она тянет меня за ошейник, я послушно иду рядом, две жизни, связанные третьей. Ее рука крепче сжимает шерсть на моем загривке.
Он ушел, но, как мне кажется, параллельная цепочка следов все же будет?
